Выставка Валерия Павлова "Коллекция"


Валерий Павлов

«Одно направление, один контур – да, это так, но внутри – путешествие, не знающее границ». Э. Мунье (Персоналистская и общностная революция. Париж, 1935.)

В Санкт-Петербурге, городе, где во времена постмодернизма цветут все цветы, есть уникальный художник, своеобразно соединяющий классику геометрического модернизма и современные тенденции. С 1990 года он создаёт на листах и холстах лаконичный, чёрно-белый, зазеркальный мир, похожий на проекции, силуэты и символы из тех незримых сфер, откуда исходят эйдосы, числа, ноты, номосы, чистые гармонии и т.д. Чистое искусство чистое настолько , что становится как стекло, сквозь которое проступают сущность и аура воспоминаний.

В своих метагеометрических композициях Валерий выстраивает линии и формы, поражающие тем, что всё в них – чистая эстетика, предельная гармония, некая выраженная в чёрно-белой гамме мысль, мудрость, философский жест. Иногда в них угадывается лёгкий юмор, трансформации или цитаты из области мирового искусства («Memento mori», « Art», «Японский дом», «Оп-оп-арт» и др.) Его графика за 20 лет выставлялась более чем на 30 выставках, всегда выделяясь своей возвышенной отстранённостью и единством в разнообразии. По-сути, особенно в явно абстрактных вещах, это открытые художественные структуры, композиции Павлова зритель волен интерпретировать относительно свободно, в силу своей фантазии и внутреннего опыта.

От каждого рисунка или картины Павлова веет раритетностью, предельно изобразительной правдой формы, своеобразной виртуозностью высказывания. Его работы – работы для музейных коллекций и продвинутых коллекционеров, хотя и рядовой, но тонко воспринимающий зритель интуитивно почувствует эти загадочные послания.

Все эти полукружия, выстраивающиеся лесенкой («Композиция с проуном Л. Лисицкого»), шарики, которым то хочется быть в свободной неустойчивости, то приятно тихо сидеть в обездвиженке («Философская игра»), все эти тени, слепленные из геометрических фигурок… Много чего можно почувствовать и узнать, разглядывая листы и холсты художника. Композиции Павлова, на первый взгляд, можно отнести к дизайну, к разработке логотипов, у которых нет заказчика. Какие-то реалии внешнего мира проступают за абстрактными формами, то ли ноты с хвостиками, то ли звёзды. И уж совсем странные круглые отверстия, образующие треугольные проёмы какого то воображаемого туннеля («Метагеометрические таинства»). Эти формы всегда уклончивы, всегда намекают, но увиливают, лишая точности называния и осмысления. Эти беспредметные намёки на предметы создают вычурную игру фантазии, запускают увлекательны процесс догадок и ассоциаций, только здесь не головоломки, не безумные лжефракталы и выемки симметрии Эшера, а нечто иное – интуитивное пространство метафор и символов, полупрозрачных воспоминаний.

Санкт-Петербург – родной город художника. Строгое, выверенная геометрия города, его фасады и площади, мосты и колонны, шпили и гранитные шары оказали сильное влияние на творчество, а волшебство сфинксов и белых ночей усилило метафизику содержания. Валерия Павлова волнуют время и бесконечность. Он стремится выразить их соотношения в своих картинах. Раздвигающиеся, сцепляющиеся, возможно только на миг, фигуры преобразуются воображением зрителя в движение вечного и бесконечного колеса («Время и бесконечность»). Композиции с формой шпиля и его тени превращены художником в интеллектуальный парадокс (« Чёрный конус», «Без названия»).

Анализируя творчество Валерия Павлова, заведующий отделом новейших течений Государственного Русского музея Александр Боровский писал: «Отношения к формообразованию как к объективизированному процессу - в традиции русской культуры. Среди них радикальный опыт супрематизма, проекты Якова Чернихова. Павлов не стремится открывать уникальные законы формообразования, его волнуют закономерности эмоционального порядка, которые мастерам 20 века показались бы частностями: нюансы восприятия формы, её эмоциональная работа в различных пространственных ситуациях, перепады настроений… Работы Павлова при всей их аналитичности и организованности менее всего формульны, стерильны. Проникновение в тайны формы – увлекательное занятие и эта увлечённость, волнение, трепет передаются зоителю.» Можно добавить, что в целом мир Валерия Павлова лишён дерзости супрематизма 20-х годов, он более меланхоличен, скромен, не кричащ. В нём есть вопрошение человека рубежа тысячелетий, человека словно заново перебирающего, переконструирующего несколько запылённый и усталый круг чувствований, переживаний, размышлений. Может быть об этом говорят вымышленные объекты в серии «Футуроархеология», серии «Сад императора», «Игры с игреком», да, наверное, и всё творчество автора? Если недавно заново открытый гений Яков Чернихов в своей архитектурной графике предвосхитил развитие архитектуры 21 века, то что предвосхищает Валерий Павлов? Например, что чувствует и о чём размышляет зритель перед динамичной и загадочно-тревожной композиции «Невидимые всадники»?

Своеобразной данью увлечения японской художественной культурой является серия работ «Сад императора». Здесь нет прямолинейной этнографии, даже под императором Валерий понимает «его величество Воображение». Синтезируются впечатления от изысканной геометрии новейшей японской архитектуры и монохромной живописи тушью, фантазии на темы Утамаро и Хокусая с минимализмом нового искусства. Дизайнерская композиция «Китайский концерт» почти физически рождает звуки, которая могла бы произвести это забавная конструкция под действием ветра и дождя в воображаемом саду или в интерьере с изобретённым художником «японским» окном («Кабинет дождя»). Часть работ в этой серии использует восточную аксонометрическую перспективу («По-диагонали»).

Изобразительной технике Павлова присуща филигранность исполнения, его работы трудоёмки, выверены, «сделаны». Художник использует классические архитектурные приёмы: заливку, отмывку, контурную линию, пунктирную (точечную) технику, карандашную растяжку. Валерий уверен, что техника – не самоцель и лучше всего, чтобы зритель о ней вообще забыл. Очень условно, художник называет своё стилистическое направление «Пуризм Для Играющей Фантазии». Да, культ линеечной, циркульной, пуристской геометрии, очищенность от всего лишнего, сконструированность, декоративность и согласованность с формами современного интерьера и дизайна, свободное обращение то к фигуративности, то к беспредметности – всё это из арсенала французских пуристов 20-х. Но есть и другое, нечто интуитивное, порою намеренно странное, загадочное и таинственное. Именно то, что отрицалось отцами-основателями направления А. Озанфаном и Ле Корбюзье.

«Я скорее отталкивался от пуризма и конструктивизма, чем присоединялся к их манифестам. Там тоже была геометрия, но они пришли к чисто декоративным вещам и это был тупик для станковой образности. Татлин и Родченко пришли к промышленному дизайну. У меня другой пуризм, другое содержание. мне ближе таинства геометрий Кандинского, Клее, скульптуры британского авангарда. Пауль Клее в своих текстах говорил о некой мистической величине Х. Нечто неуловимо-загадочное, которое стоит за внешней конструкцией произведения и озаряет его своим внутренним светом».

Можно долго рассказывать о живописи и графике Валерия Павлова, о нюансах формы и содержания, о постмодернистских отражениях истории (от Фидия до Вазарелли), об ауре конкретных произведений. Сам художник сформулировал краткое резюме, с которым нельзя не согласиться: «Мои картины графичны и метагеометричны; они конструируют и цитируют, трансформируют и синтезируют, проявляют и утаивают; они хотят спровоцировать игру интуиции и фантазии, игру, в которой ключ к чему-то неопределимому».